Тоскую заслышав знакомую речь

Ф. М. Достоевский. Униженные и оскорбленные. Часть 3

Употребляется, когда речь идет о человеке, который глух к упрекам и, . с тоской повторяют сестры, задыхающиеся в тине провинциальной жизни, но не Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли. Вот как она тоскует по милому весною: Весенний Взор радует знакомая тропинка, Заслышав крик кукушки, . “Фонарики сверкают” – речь идет о народном празднике фонарей, который отмечался в ночь на. с тоской подумал Ермак, не помня, что и у самого на висках и в кучерявой бороде тоже белые струйки Отдохнув десять дней в Искере, Ермак поплыл к Тоболу, а из него выбрался на знакомую дорожку. .. Атаман при казачестве выслушал его ломанную русскую речь. Заслышав шум, он раскрыл глаза.

Я не из числа людей, пленяемых одною искренностью, на которую столь расточительны юноши; нет, надо было, чтобы другие достоинства увлекли чашку весов моих вверх, и она увлеклась вами не даром.

тоскую заслышав знакомую речь

Еще меньше могло на меня действовать забвение от заочности, от ветренности; но я был доступен со стороны доверчивости. Ф-в вы угадаете имянасказав мне о вас с три короба худого, поколебал новую дружбу Ф-в — Филимонов Владимир Сергеевичне так давно умерший, с которым Н.

Полевой был в дружеских сношениях до года. Я был Дон-Кихот бескорыстия, правдивости, и навет о лицемерии лег холодною тенью между нами. Это самое отразилось и в суждении Пол. Звезды — сознаюсь в человечестве. Впрочем, если б я стал пересчитывать свои литературные промахи — долга была бы моя исповедь. Я не оправдываюсь, извиняюсь только тем, что я ошибался простодушно. Многое говорил я смело, но там, где еще сомневался, старина подсказывала на ухо похвалы вместо заслуженных насмешек; душа роптала, но языком новым, и я не всегда понимал ее: Я довольно жил после того, чтоб увидеть чужие и свои недостатки, убедиться в собственных несправедливостях; вычеркните же из числа их сомнение о вашей нравственности.

Если б и не рассудил я после, что Ф. Безнравственник может написать прекрасную статью об электричестве, о хозяйстве, но поэма, но высокий роман, но история не знают личин. Я верю, что автор есть книга и наоборот; она не всегда мерило его способностей, но едва ль не всегда образчик его нрава: Так, в пошлом нашем времени, немногие поймут вас, еще менее оценят; но что эти немногие суть, в этом я вам порукою: Насчет пустынничества, не знаю, поздравлять ли или пожалеть вас: Вы жалуетесь на бесхарактерность нашей настоящей словесности; но может ли быть иначе, когда Булгарин знаменщик прозы, а Пушкин ut-re-mi-fa поэзии?

Второй из них человек с гением, первый с дарованием, и если между ними есть линия сравнения, так это шаткость обоих; оба они будто заблудились из XVIII века, несмотря на то, что вдохновение увлекает Пушкина в новый мир, а сметливость заставляет Булгарина толковать об усовершаемости и прочем условном нового учения; но первый не постиг его умом, второй не проникнулся его чувством.

Что такое поэма Пушкина? Вы видите как он все за волосы тащит к одному припеву и забавно как влагает он речи, изобретенные в позднейшие годы, в уста монаха и боярина, стрельца и мужика, без различия. Из книгопродавчевского объявления о Далай-Ламе, [] бесконечном Выжигине, вижу, что он торопится плыть по ветру. Наполеон, обманутый рассказами своих агентов, идет на Россию — какая нелепая мысль! Если бы Россия была в пять раз сильнее, чем она была, Наполеон пошел бы на нее тем охотнее: Если б он верил, что Россию можно завоевать своими светлыми очами, он не двинул бы на нее всей Европы.

Я уверен, что Булгарин не пожалеет ладону русскому дворянству, хотя оно, право, не так было бескорыстно и великодушно, и я многих видел вздыхающих в 12 году о своих жертвах. Что до меня, я считаю нашествие Наполеона на Россию одним из благодетельных зол, посылаемых Провидением.

Гром Бородинский пробудил спящего великана Севера. О литературных сплетнях прошу извещать меня очень и очень: Когда-то и я жил в печатном свете; теперь вовсе чужд. Я, как проснувшийся Рип-Ван-Винкль Ирвинга, вижу ту же вывеску на трактире, но уже новых гостей за кружкою. Разгадайте мне одну загадку: Журналов, журналов сметы нет; а раскусить — свищ.

Кинулись в писательство романов как в издание альманахов, советуясь больше с барышом, чем с дарованием; но долго ли подержится этот снежный валтеризм? Теперь слово о. Надобно вам сказать, что великодушие государя извлекло меня, в конце года, из башни, воздвигнутой на одной из скал Балтики, и накануне г.

Полевой никогда не бывал в Якутске. Он родился в Иркутске и в юные годы выехал оттуда в Россию. Там я отдохнул душой, ожил новою жизнью. Все краткое лето провел я на воздухе, рыща на коне по полю, скитаясь с ружьем по горам. Бывало, по целым часам лежал я над каким-нибудь озером, в сладком забытье, вкушая свежий воздух — отрада, неизвестная для. Я ничего не делал там: В два месяца я от полюса перенесся к Арзеруму, и видел все прелести войны в Байбуртском сражении; потом топтал развалины царства Армянского, проехал завоеванную часть Персии, и наконец очутился здесь сторожем Железных ворот, за которые напрасно рвется мое сердце.

Бог один знает, что перенес я в эти пять лет; строгое испытание ждало меня и здесь, но крыло Провидения веяло надо мною, и я не упал духом: Я совлекся многих заблуждений, развил и нашел много новых идей, укрепился опытом, и вера в Провидение, зиждущее из частных бед общее благо человечества, и любовь к этому слепому человечеству греют, одушевляют меня посреди зимы моей участи. Даже воображение мое, паж-чародей, порою приподнимает цепь судьбы как хвост знатной дамы, и я не слышу тогда ее тяжести.

Что будет вперед, не знаю, но умею жить и без надежды. Всего более досаден недостаток книг; кочевая жизнь лишает возможности запастись ими, а неуверенность в завтра отнимает охоту писать.

Да, признаюсь, и самому совестно рассказывать побасенки в наш век, когда чувствуешь, что не совсем бездарен на дальнейшее; но что сделаешь без книг? Они необходимы и для освежения ума и для справок памяти.

чпеообс мйфетбфхтб --[ вЙПЗТБЖЙЙ ]-- жЈДПТПЧ е.б. еТНБЛ

О, как бы жаждал я укромного уголка подле вас: Сюда же долетают только блестки, падающие с платья новой литературы. Посылаю, что случилось готовое: Тетрадку и стихи под литерою а прошу не ставить в счет. Пожалуйста не думайте, чтоб я считал посылаемые безделки за что-нибудь достойное; я чужд мелочного самолюбия, и если решаюсь печатать их, так это потому, что смеялся сам писав их, и может быть рассмешу читателей, а смех, право, находка В упоминаемой здесь тетрадке находятся: Подлинная рукопись сохранилась у.

За предложение насчет комиссий словесных благодарю братски: Скоро надеюсь прислать что-нибудь получше, хоть и в [] журнальном роде. Неохотно расстаюсь с проводником умственного электричества, с пером: Берегите здоровье для пользы общей, для которой вы его разрушаете, и будьте счастливы, сколько можно им быть в нашем веке и в нашем мире.

Этого желает душевно уважающий вас Александр Бестужев. Дербент, 12 февраля года. Охотно, но неожиданно, пишу к вам, почтеннейший Николай Алексеевич. Тому виной 2-я глава Андрея Переяславского, напечатанная без воли. В прилагаемом оправдании Под заглавием.

Это и другие упоминаемые здесь сочинения Бестужева постепенно были печатаемы в Московском Телеграфе. Если можете, поясните мне. Он написан был в году, в Финляндии, где у меня не было ни одной книги; написан был жестяным обломком, на котором я зубами сделал расщеп, и на табачной обвертке, по ночам.

тоскую заслышав знакомую речь

Чернилами служил толченый уголь. Можете судить об отделке и вдохновении! Апелляцию мою напечатайте поскорее, и не в счет абонемента — это мое, не ваше. Если найдете лишний уголок, приклейте два прилагаемые отрывка из Андрея; лучше заранее послужить ими доброму человеку, чем видеть их в чужом журнале как переметчиков. Письма к Эрману надо бы погладить, но, право, некогда. Я надеюсь, вы получили уже за две недели пред сим посланные пьесы?

Ни от вас, ни из Петербурга мы не получили еще журналов; трудно представить себе, как неисправны здесь почты. Иногда нет писем два месяца, и потом вдруг полдюжины. У меня пропали даже деньги и посылка: Мы — летучие рыбки: Если нельзя нам ни именами, ни мыслью пробиться в будущее, постараемся по крайней мере разгадать что было, и быть ровесниками настоящего.

Вы избрали прекрасную стезю для первого: Для человечества желаю вам успеха. Я читал в Галатее, критику на вашу историю: В году я шарил по Софийскому собору в Новгороде, и там, на чердаке одного купола, нашел целые поколения резных святых из дерева, величиною аршина по два и.

Помнится, мне рассказывал монах, что они стояли в церкви, и лишь во времена Никона, если не позднее, их заточили в кладовые Спросите о том преосвященного Евгения. Еще статуи многих святых, как например Симеона Столпника и иркутского чудотворца Иннокентия, до сих пор стоят по церквам, из воску, хотя небольшого размера NB.

Николая такой жеи вообще я полагаю, что если и было гонение на истуканные изображения угодников, то не повсеместно и не единовременно. Предоставляю себе удовольствие сделать еще несколько вопросов о мелочах русской истории, когда получу ее от.

Я не имел ни досуга, ни терпения, во время оно, философически разложить оную, но романтическую и материальную часть исследовал порядочно.

Изучение одежд и оружий всех народов было моей любимою главою, и потому позвольте вам сказать, что вы напрасно дивились, что мои Половцы в Андрее Переяславском выехали на разбой в туфлях; обувь Черкес и доселе не что иное как туфли, и даже турецкие всадники, когда намереваются действовать пешком, то выезжают в туфлях.

Напрасно, например, и Булгарин вывел своего русского Хлопка с двухствольным ружьем: Когда-то замышлял я сесть на борзого Видно, это не моя судьба, и может быть для моей же пользы. Теперь я чувствую в себе какой-то окисел английского юмору, излишки во всем для меня смешны; но если я чего не прощаю людей, которые пишут у нас взапуски, так это недостатка мыслей, даже способности мыслить. Страница, которая не заставит меня подумать о чем-либо, в каком бы роде ни была, для меня хуже воровства. Мошенник крадет деньги, но деньги вещь наживная, а время кто мне отдаст?

Я лучше буду строить замки в дыму трубки моей, чем молотить пустую солому. Вы великодушно вызвались быть моим комиссионером по словесности, я вам наскучу по вещественности Впрочем, в этой статье обращаюсь к братцу вашему Петру Алексеевичу: Он критиковал меня когда-то Петром Алексеевичем называл он, по незнанию настоящего имени, Ксенофонта Алексеевича, и очень мило упоминает об этом сам, в одном из следующих писем. О критике на его статью в году, можно найти пояснение в предисловии к этим письмам.

Я полагаю, что мы ударили с ним по рукам, и потому прилагаю списочек нужных предметов. Здесь вовсе ничего. По рубленому слогу этого письма угадать можете, что я не в своей тарелке, а скорее в чужом котле: Дай Боже, чтобы в недре своего семейства вы были недоступны. В ожидании рассказов о новых литераторах, с нетерпением пребываю, искренно уважающий вас А.

Иван Петрович свидетельствует свое почтение. Дербент, 23 апреля года. В праздник обновления природы, мыслью обнимаю вас, почитаемый Николай Алексеевич, обнимаю и братца вашего: Поэта интересуют уже не излучины побережья у Косана, не пейзаж, а излучины души человеческой, ее разнообразные переживания, преступные с точки зрения конфуцианской морали.

Так заявляет свои права почти отсутствовавшая в предыдущую эпоху лирическая тема, абсолютно воспрещенная конфуцианством и использовавшаяся ранними поэтами например, Чон Чхолем в сугубо символическом плане, когда под возлюбленным подразумевался только король, а под возлюбленной его подданный.

Новая эпоха снимает с лирики этот символический налет, освобождает лирику от оков, которые стесняли ее раньше, дает место изображению подлинных чувств. Освобожденное от запрета переживание порою приобретает грубо чувственный характер в такой мере, что из-за слишком откровенного языка лирическое стихотворение превращается в свою противоположность.

В то же время появляются поэтические произведения и на общественно-политическую тему. Поэты не обходят и таких явлений, как торговля, ростовщичество. Они обращаются к прозе городского быта, окружающей их городской действительности. Освободившийся от конфуцианского мировоззрения человек этого времени чувствует себя как бы вновь родившимся на свет. Перед ним открылся новый, неведомый ему дотоле мир.

Он и относится к нему наивно, как ребенок. Отсюда любование и восхищение каждой деталью, наивный анализ действительности, доходящий ло удивления перед каждым новым предметом, увлечение вещью, одним ее названием. Многие стихотворения этого времени представляют собою перечни, каталоги рыб, насекомых, растений, наименований кораблей и. Все это кажется поэтическим, достойным того, чтобы о нем говорить в поэтической форме.

Старая форма камерного трехстишия явно была тесной для этой новой тематики, требующей простора. Поэтому сичжо существенно преобразуется.

  • Корейская классическая поэзия. Перевод Анны Ахматовой
  • Русские крылатые выражения

Это преобразование идет прежде всего по линии принижения роли строки и перехода к непрерывному чередованию ритмически организованных стоп, в основе которых лежит то же самое число слогов, что и в стопе сичжо. Здесь, таким образом, закладываются основы либо для перехода стиха в свободный, что, кстати, характерно и для корейской поэзии двадцатого века, либо для организованной прозы. Стихи, написанные в форме чанга, вошли в четвертый раздел сборника. Новый период в развитии корейской поэзии был характерен и еще в одном отношении.

Ким Чхон Тхэк и Ким Су Чжан, знаменитые составители антологий корейской поэзии, были вместе с тем по существу последними из известных поэтов, пишущих в форме сичжо. Впрочем, это специфически корейское явление в немалой мере присуще и предыдущей эпохе. Это — отсутствие индивидуальных поэтических сборников. В Америке я, сами понимаете, хорошего впечатления тоже не произвожу.

А уж после третьего подряд обыска начинаю заранее дергаться, отводить глаза и покрываться холодным потом, как будто вчерась от бен Ладена" Тут противопоставление как-то само напрашивается. При советском тоталитаризме, выходит, человек в каком-то отношении был значительно более свободен. Хотя бы в том смысле, что мог сесть в поезд и уехать куда угодно если билеты былину, кроме заграницы.

Было и много других мелких вещей, которые ныне утрачены, снесены волной прогресса. И как бы мы ни крутили, эти, уже цитированные стихи Мицкевича звучат теперь для нас очень понятно и привлекательно: Тот край счастливый, небогатый, скромный, Был только наш, как Божий мир огромный.

Всё в том краю лишь нам принадлежало И при этом вовсе нельзя сказать, что Советский Союз был каким-то там царством свободы и справедливости. В крайности арбатских левых интеллигентов мы впадать не будем, все советские гадости помнятся ещё очень хорошо. Но время идёт, и, похоже, наступает такая эпоха, по сравнению с которой "архипелаг Гулаг" ещё раем покажется. Мне кажется, параллелизм ситуации следует зафиксировать. Часть нашей литературы занята тем, что ищет в советском прошлом что-то "родное, исконное, русское".

Ну, так вот это оно и есть - превращение окружающего мира в домашний пейзаж. Эта модель уже существует. Вот вам, пожалуйста, Мицкевич с его патриархальной демократией. То стихотворение Мицкевича, которое теоретически должны знать все русские школьники - "Будрыс и его сыновья" - великолепно переведённое Пушкиным, ведь построено именно на противопоставлении любви всем остальным земным благам - богатству, власти, силе и так далее.

Воля к жизни оказывается сильнее овеществлённой власти золота. А уж потом эта сила любви напрямую связывается с национальным идеалом, с "полячкой младой". Вот такая патриотическая операция. А с другой стороны - этой живой жизни противостоит торжество власти, силы, успеха, достатка, но совершенно мёртвое и холодное. Вот как он описывает Петербург знаменитая "Дорога в Россию" из "Дзядов" - завораживающее и отчасти душераздирающее зрелище: Но вот уже город.

И в высь небосклона За ним поднимается город другой, Подобье висячих садов Вавилона, Порталов и башен сверкающий строй: То дым из бесчисленных труб. Он летит, Он пляшет и вьется, пронизанный светом, Подобен каррарскому мрамору цветом, Узором из темных рубинов покрыт. Верхушки столбов изгибаются в своды, Рисуются кровли, зубцы, переходы, Как в городе том, что из марева свит, Громадою призрачной к небу воспрянув, В лазурь Средиземного моря глядит Иль зыблется в зное ливийских туманов И взор пилигримов усталых влечет, Всегда недвижим и всегда убегает Жандарм у ворот Трясет, обыскал, допросил - пропускает.

Тут вся парадоксальность и привлекательность! Этакого пастушка-простачка с лугов Полесья. Он поражён увиденной мощью.

Огонь любви

Но это и бесит его больше. Мол, это торжество механицизма, "порядка", претензий на цивилизованность, этот прекрасно устроенный канцелярский мир не может быть принят человеком природы, естественности, "почвы". Под почвой, кстати, у Мицкевича имеется в виду в том числе и так называемая европейскость. Однако тут он на удивление своеобразен, так как в России до сей поры к подобному синтезу не привыкли. В сущности, как я уже сказал, Мицкевич предлагает совершенно нехарактерное для нынешней русской мысли противопоставление: С другой - бездушный четкий механизм бюрократической машины, "москальский порядок", прогресс, богатство, "цивилизация" и при этом всепроникающая жестокая тирания.

Вот именно так сейчас многие русские смотрят на Америку отчасти даже цитированный нами выше Шендерович. Однако сил выразить это словами никто или почти никто не находит. Нет слов, "космическая держава" - большое достижение. Но в мифологической модели идеального прошлого космос должен быть лишь мелким следствием утерянной райской жизни. В противном случае нам придётся выслушивать лекции Дмитрия Галковского о том, как конструктор Королёв с грехом пополам читал английские инструкции или внимать рассуждениям Солженицына о "шарашках" Естественно, на фоне "космоса" всякие попытки говорить о технологическом прогрессе западной цивилизации выглядят уже как-то пошло.

Те, кто призывает учиться у Запада - вовсе не для того, чтобы стать Западом - получают клеймо "предателей". Ситуация в Польше в начале 19. Многие деятельные обитатели "Конгресувки" быстро смекнули, что пространства Империи дают больше возможностей для частной инициативы, а её формализм и холодность - скорее плюс, чем минус.

Понятное дело, людям с "горячим сердцем", мечтавшим о немедленном восстании, в котором они "умрут стоя, чтобы не жить на коленях", это не нравилось. И вот Мицкевич со злой иронией и, кстати, очень талантливо - всего двумя штрихами рисует портрет такой проникшейся величием завоевателей дамы. Послушайте, как Телимена в "Пане Тадеуше" рассказывает о своей столичной в столице Империи, естественно жизни: О Петербурге я до сей поры жалею, Воспоминания - что может быть милее!

Кто-нибудь бывал в столице? План в столике моём до сей поры хранится. Там летом высший свет живёт всегда на даче, Конечно, во дворцах, а где ж ещё иначе? Жила я во дворце, он был на возвышенье, Насыпанном людьми. Красавица Нева поблизости струится План в столике хранится Здесь постоянно повторяются два мотива - "красиво" и "план в столике" w biurkuпричём последнее возникает потом ещё раз, когда она рассказывает о своей собачке в оригинале примерно так: Вот это-то и вызывает неприятие у Мицкевича - искусственность, спланированность, неестественность.

Да и сам рассказ Телимены о том, как наказали помещика, затравившего своей борзой её маленькую собачку а наказали его именно что методом тупого бюрократического произвола вызывает у слушателей негодование - как могут эти москали так издеваться над свободными людьми, хотя бы и виновными? Ещё один герой поэмы, Судья, реагирует на рассказ так - весьма, кстати, характерно: Дослушав до конца, не возвращался к картам. Зверья достаточно для нас и для соседства, Не станем следствия чинить в кругу шляхетства.

Богаты хлебом мы, не объедят борзые, Хотя и забегут в чужие яровые.

Виктор Салтыков "Белая ночь"

Не тронь крестьянских нив! Они лишь под запретом! Это чистейшей воды консервативный демократизм, шляхетская гордость, осколки аристократической республики. По-русски говоря, "архаичная и претенциозная деревенщина". В таком стиле мог бы высказаться Василий Шукшин, да, собственно, и высказался в рассказе "Верую": Верую, что задохнутся там и побегут опять в чисто поле! Вот это оно самое и есть - "пускай сейчас бахвалятся порядком и цивилизацией, всё равно потом к нам вернутся".

Я не раз встречался с идеализацией сельских порядков времён последнего русского царя в рассказах пожилых крестьян, которые в те времена были совсем юными доходило даже до мостовых, выложенных золотыми булыжниками, которые, естественно асти-то душераздирающее го в том, ч. Оно, конечно, на фоне гражданской войны и "колхозного строительства", те времена казались светлым раем.

Ситуация тут совершенно понятная, повторяющаяся и весьма, если можно так выразиться, культурно-продуктивная "деревенская" литература в позднесоветские годы была мощным и весьма интересным течением. Так вот, Мицкевич - это и есть своего рода польский "деревенщик", абсолютный консерватор, от наших консерваторов отличающийся разве что тем, что подчёркнуто демократичен а это, если подумать, должно входить в арсенал любого настоящего консерватора. Вот что говорит о том же Чеслав Милош: Если революция несла с собой справедливость, то в первую очередь ей предстояло упразднить господство одних народов над другими, восстановив тем самым нарушенную преемственность государственного существования".

Тут, как говорится, дана вся формула изобретения. Будущее мира должно описываться, как некое русское или, пусть уж его, "советское" прошлое. То есть "у нас это уже было, и это было прекрасно".

Более того, наше прошлое было естественным и живым, а "их" настоящее - торжество механицизма и мёртвой материи.